1 апреля 2008 года свет увидел сетевой ресурс www.cska-spartak.ru, призванный стать своеобразным рупором «Всемосковского Вече Болельщиков» (ВВБ)

Свою задачу, более того – свою миссию новая организация любителей спорта видела в преодолении многовековых межконфессиональных разногласий между болельщиками двух самых популярных московских клубов.  По замыслу организаторов и спартаковцы, и армейцы должны были забыть все прежние распри и сплотиться плечом к плечу перед угрозой сине-бело-голубого смога, зловеще и зловонно надвигающегося со стороны культурной столицы. Сплотиться и дать ему достойный отпор под девизом «Выше знамя московского футбола!»

Дальнейшее развитие событий показало, что семена упали на плодородную почву, и «социальный запрос» и в самом деле имел место быть. В первые же часы заявления о вступлении в ряды ВВБ подали тысячи и тысячи как спартаковцев, так и армейцев. Все они готовы были понять и простить, и идеалы нового Объединения явно пришлись им по сердцу. А уж после объявления по радио, который сделал известный комментатор Алексей Осин – поток желающих и вовсе вышел из берегов

В пылу новых идей как-то не все обратили внимание на календарь, да…

Но в любом случае – организаторы ресурсы отлично провели время, в процессе подготовки материалов было выпито немало спиртного, а уж сколько – во время празднования, так сказать, дебюта… а стоять и целоваться с конями на задворках ДС «Динамо» на улице Лавочкина, и ловить кому-то тачку, а потом тебе кто-то ловит, и всё равно наутро дома так и просыпаешься с обнимку с ополовиненной 0,7 «Парламента» и пятисоткой на такси, которую кто-то из новых друзей любезно сунул тебе в карман, странно, а как же доехал тогда… но это уже и вправду: лирика и еще немного личного

Ну а сегодня в честь 10-летия проекта… (Неужто десять лет уже прошло? Ахх..еть…) В общем – лучшие материалы. Характерно, что некоторые не утратили своей актуальности и злободневности и сегодня. Итак:

 

«ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ»

(Николай Ш., ЦСКА)

Сегодня я хочу рассказать вам о тяжелых буднях пресс-атташе. Многие тексты приходится выверять десятки раз (я же не журналист), чтобы все было понятно простому болельщику с IQ 40, которого мы очень любим. Ведь болельщик – это 12-ый игрок, хоть и очень тупой. Но не все же игроки должны быть умными одинаковыми.  К тому же, нахер бы этот игрок кому уперся – играем-то без замен, у нас самые лучшие болельщики, оборванцы и горлопаны бля.

Короче, меня заставляют писать всякую херню для сайта, я хочу представить вашему вниманию отчет о предсезонной встрече команды с кучкой синяков и гопников преданными поклонниками.

Задолго до появления команды на трибунах стали собираться болельщики. Нахуя спрашивается, дома не сидится? Практически сразу стало невозможно дышать из-за запаха пота и перегара установилась удивительно домашняя атмосфера. Поклонники команды живо хуярили водку из платиковых стаканчиков обсуждали последние новости и обменивались оскорблениями и тумаками прогнозами.

Не прошло и двух часов десяти минут, как появились руководители клуба, тренеры и игроки на жутко унылых щщах. По всему чувствовалось, что встречи с болельщиками заебали до икоты всегда ожидаются с большим нетерпением. Фанаты с радостью встретили своих кумиров, продолжая заливать глаза белой.

Первым выступил Президент (клуба, идиоты, а не страны). Его выступление было занудным штопестец крайне интересным и запоминающимся. Должен сказать, что все это я читал еще в позапрошлогоднем Спорт-Экспрессе даже я узнал очень много нового и полезного. Главный вывод из услышанного: если у тебя дохера бабла и корешей во власти – посылай всех к Евгенье Марковне наш клуб силен, как никогда, и готов к новым победам.

После выступления Президента болельщики получили возможность задать ему самые наболевшие вопросы.

— Скажите, — пробормотал, шатаясь, пьяный в кал старикан в очках поинтересовался болельщик со стажем, — а не пора ли казнить всех журналистов к епеням как наш клуб будет строить работу с прессой?

— Я этим мудакам уже сто раз говорил, — сжал кулаки заявил Президент, — что мы готовы отстегивать конструктивно общаться. А тех, кто работает на всяких пидаров этого не хочет и играет не по правилам, вывезем в лес, обольем керосином и сожжём должен быть готов к законному адекватному ответу.

— А правда, — ехидно спросил какой-то мудак задал вопрос неравнодушный поклонник команды, — что вы заносите судьям штопестец российский футбол стал значительно чище?

— А ты чё, бессмертный Вы как думаете? – под хихиканье аплодисменты зала ответил вопросом на вопрос руководитель клуба.

Эээээ… нуууу…. Ммммм… У меня два вопроса, — промычал в микрофон очередной полуклеточный бодро начал известный болельщик, получив микрофон.

— Да рожай уже, епта, с удовольствием отвечу, — процедил улыбнулся Президент.

— А когда и где у нас будет стадион?

Сука, ну как вы заебали! Очень интересный вопрос! – взорвался похвалил болельщика Президент. – На верхней полке, вот где! На станции Бирюлево-товарная! Завтра, йопт, будет в полный рост! Хочу заверить: уже в самое ближайшее время наш клуб будет проводить матчи на своем стадионе, расположенном в историческом месте.

—              Харе бабло жать, жлоб! А пенсию ветеранам Вы будете платить? — не унимался дрищ продолжал расспросы поклонник команды.

— Не ахуел ли ты, оборванец самый простой вопрос, — отметил руководитель, — но я постараюсь ответить кратко: хер вам, а не мои бабки мы стремимся помогать ветеранам по мере наших сил. Все, пусть этот джигит теперь паибеццо. Спасибо за вопросы, я передаю слово главному тренеру.

Главный тренер поднялся со своего места, злобно глядя исподлобья широко улыбаясь. Кто-то с трибун громко свистнул зааплодировал.

— Ну, хуле разводить буду краток: до начала чемпионата мы проебали все турниры ставка делается на чемпионат России, который входит в число сильнейших в Европе. Мне очень приятно, что я заключил новый контакт и подниму дохуя лавандоса доверие руководства клуба. Болельщикам скажу одно: пидарасы спасибо за поддержку!

Сам ты пидарас! Верим в Боже и команду! Косово – сербская земля! – взорвались трибуны.

— А чего опять каких-то мудаков купили кого Вы можете выделить из новичков команды? – заорал кто-то с галерки поинтересовался подошедший к микрофону молодой человек в клубном бело-красно-синем шарфе.

Главный тренер побагровел от злости задумчиво покачал головой.

Вас, козлов, забыли спросить! Каждый из них хорош по-своему, — с перекошенной рожей заорал улыбнулся наставник, — минимум по 20 процентов отката – и все дела и способен помочь нам решить самые серьезные задачи.

— Теперь перед Вами выступит капитан и лидер команды, а то этого ща кондрашка хватит, — своевременно вступил в диалог пресс-атташе (то есть я, идиоты).

— Дорогие тачки, телки и клубы болельщики – главное, что у нас есть. Вот это, — капитан показал всему залу новый контракт клубный шарф, — частичка моего сердца. За это я продам любого готов сражаться не на жизнь, а на смерть.

На трибунах мгновенно появились грязные тряпки красивые баннеры «У вас зарплата, у нас мечта» с призывами поднять зарплату футболистам и «Убирайся» «Оставайся навсегда».

Следующим, с трудом разлепляя заплывшие от пьянства глаза, поднялся 95-килограмовый поджарый любимец болельщиков – выпускник клубной школы Алексей.

— Леха! – борясь с икотой, прочувственно произнес ровестник восходящей звезды. – Дай тебе волю, всю жизнь в дубле продрочишь. Мы надеемся, что в этом сезоне снова будем вместе бухать ты сможешь раскрыть свой талант. Я уверен, что твой единственный выход на поле, когда через три минуты тебя удалили за голду и матершину излишнюю жажду борьбы – это полный пиздец досадное исключение. Ну и насрать, Лех. Удачи, Алексей!

— Я бы сейчас пивка йобнул не хотел слишком много уделять той игре, честно говоря. Ты бля заработай та такую голду и пизди тогда понимаешь, — сквалыжно ухмыльнулся искренне произнес молодой спортсмен, — меня задело, что судья ущипнул меня за жопу неуважительно отозвался о моем нательном крестике. Мне ведь его подарил мой первый тренер, который давно спился, да и хуй с ним, педофилом старым до сих пор интересуется моей игрой и звонит после каждого матча.

ГТШ демонстративно постучал по часам.

— А теперь, — мужественным голосом произнес пресс-атташе в дорогих чистых ботинках (это снова был я, запомнили, дауны?), — встреча окончена, пошли все отсюда нахуй автограф-сессия и фото с игроками!

И после этого игроки и тренеры немедленно слились еще добрых два часа раздавали болельщиком автографы.

Это был яркий пример бесполезного и тупого времяпровождения прекрасной работы клуба с болельщиками. Тащите бабло, нищеброды! Ждем вас на стадионе!

 

 

«РЕПЕТИЦИЯ»

(Феликс Кулаков, Спартак)

 

Дирижер снял очки, интеллигентным жестом помассировал усталые веки и сказал нарочито бесцветным голосом опытного педагога:

— Ребята, каждому из вас еще две недели назад был роздан дидактический материал, — при этих словах он указал рукой на разбросанные по столу одинаковые книжки в красном переплете. Лицо мускулистого человека, изображенного на обложке, скрывала натянутая на голову футболка. – Вне всяких сомнений,  все вы прилежно и добросовестно подготовились к сегодняшней  генеральной репетиции. Я полагаю, пришла пора ознакомиться с результатами ваших трудов. Так сказать, пожать плоды.

Те, кого он назвал «ребята», пораженно замолчали. Уже через секунду самые сообразительные из них бросились к «дидактическим материалам». Лихорадочно шелестя страницами, они беззвучно зашевелили дрожащими губами. Остальные разом, как по команде загомонили: «Ы-ы-ы! У-у-у! Мы не успели, Лениднольдыч! Мало было времени выучить! Слова дюже трудные!».

Дирижер, нисколько не обращая внимание на этот докучливый галдеж, подошел к встроенному шкафу и, широко распахнув створки, принялся выбирать палочку к предстоящей репетиции. Длинные аристократические пальцы мэтра хорового пения пробежались по инструментарию творческого работника.

Надобно сказать, что его коллекция дирижерских палочек, — пожалуй, самая большая в Восточной Европе — была подобрана с большим вкусом и поражала своим разнообразием. Каких тут только палочек не имелось! Кипарисовые, буковые, вишневые, красного дерева, черного дерева, карельской березы, бразильского платана, калифорнийской секвойи, титановые, наборные пластмассовые, и даже резиновые, с двумя удобнейшими эргономичными рукоятками («Для еще большего комфорта! Рекомендуется для работы на коротких форматах: мазурка, краковяк, рассеивание митингов оппозиции!»). Перебрав несколько палочек, Дирижер наконец определился. Сегодня его выбор пал на один из самых любимых и дорогих экземпляров коллекции — метровую чертежную линейку, сработанную еще в XIX веке мастерами фирмы «Пфайффер, Крепс унд Штилике».

«Что ж, генеральная репетиция все-таки… На то она и генеральная, чтобы проверить в деле каждого, — мысленно улыбнулся Дирижер. — Пожалуйте сюда, майн либен фройлян!».

Он медленно провел ладонью по полированному, украшенному инкрустацией дереву. Покрытые охотничьим орнаментом серебряные навершия переливались в полутьме шкафа тусклым, благородным мерцанием. Подарок Герберта фон Караяна, между прочим. А старик в этом деле понимал кой-чо… Умели раньше делать, ничего не скажешь. Идеально красивая вещь. Склеенная из шестнадцати слоев специальным образом распиленного и высушенного мозельского орешника, прямая, как солнечный луч и гибкая, как стан колумбийской певицы Шакиры. Словом, то, что нужно.

Дирижер несколько раз взмахнул линейкой над головой, как бы примериваясь, привыкая к ней заново.

Решив  немного размяться, он сделал для начала простой «двойной гангутский ёршик», потом продемонстрировал безупречный, хотя и немного старомодный выпад «барон де Лориньяк пришел в Иерусалим», потом с геометрической четкостью прочертил смертоносный «привет из челси», потом, воздавая должное восточным техникам, исполнил изумительно красивое «сёдзё сероку катана», и завершил свою небольшую экзерцицию номером на бис — свирепым казачьим ударом-рассекаем «здравствуй, дедушка!».

Он с наслаждением истинного ценителя прислушивался к тому тугому свисту, с которым снаряд в его руке вспарывал застоявшийся воздух актового зала дворца пионеров. Онемевшие от страха хористы слушали этот же самый свист с чувствами, наслаждению диаметрально противоположными. Самые маленькие расплакались.

— Становись, — отрывисто скомандовал Дирижер.

Разобрав со стола книжки, хористы начали строиться в боевой порядок.

Басы,  — как на подбор крепкие, мордастые хлопцы — решительно встали назад, всем своим видом давая понять, что это их окончательное решение. Баритоны-средневесы заняли менее выгодные, однако, тоже не самые плохие позиции на флангах.  То тут, то там вспыхивали скоротечные, но жаркие схватки за место подальше от Дирижера и его ужасной линейки. Маломощные теноры и фальцеты боязливо сгрудились в первых рядах. После непродолжительной возни из этой группы на авансцену выпихнули солиста  — маленького, нахохленного усатого мальчика в плохоньком двубортном пиджачишке и удивительно безвкусном пестром галстуке.

— Не толкайся, значить, сука! Я те, ща уебунах! — возмущенно огрызался солист, всеми силами пытаясь пролезть обратно в толпу теноров. Коллеги по вокальному цеху сомкнули строй и дружно отбивались от настырного певца ногами.

— Валера, сколько можно баловаться… — проворчал Дирижер, и коротко, с оттяжкой перетянул усатого мальчика поперек налитой гузки (Валера взвизгнул и подпрыгнул выше собственного роста, на добрых полтора метра). — Встань, пожалуйста, на место. Где твои дидактические материалы?

— Чё вы сразу драться? — всхлипнул солист Валера, яростно растирая ушибленное. – Я, значить, элитный тенор, а не коза! А вы, — он повернулся к хору и злобно потряс над головой сжатыми кулачками, — Вы пидарасы!

Хор ответил дружным смехом. Над задними рядами весело взметнулся банер «Сам пидарас!».

— Где твои дидактические материалы, Валера? — терпеливо и почти ласково повторил свой вопрос Дирижер.

Валера  задрал пиджачишко на пузе, и ткнул пальцем в воткнутую под брючный ремень книжку:

— Да вотана она!

Он с досадой рванул книжку наружу. Зацепившись за пряжку, обложка не выдержала и треснула по корешку. Валера тянул, книжка не поддавалась. Тогда он дернул посильнее, уже двумя руками. Раздался сочный хруст, переплет лопнул, в воздух весело взметнулось облако страниц.

Долго еще Валера ползал по полу и, глухо чертыхаясь, сгребал рассыпавшиеся листки в кучу. Хор издевательски посмеивался.

Дирижер начал терять терпение.

— Так. Ты и ты, – указал он линейкой на двух мальчиков. — Помогите ему. И покажите сеньору Робертино Лоретти  нужный текст.

Мальчики подняли Валеру на ноги, сунули ему в руки первую попавшуюся страницу и поспешно вернулись на свои места.

Валера с испуганным удивлением глядел в мятый листок и потерянно бормотал: «Это что же, значить, такое! За такое же ведь посадят и лицензии тенора лишат…».

— Ладно, давайте уже начинать, — строго произнес Дирижер. – Прошу внимания. Для особо тупых – страница номер(…). Тональность ля-мажор. Валера, ты вступаешь в припеве. Уан (сухой щелчок пальцами), уан, ту, фри… Поехали!

«Наш «Спартак» – великий клуб!» — внезапно гаркнула добрая половина хора.

«Ей, Семак, давай забей!» — скорее чисто автоматически, нежели нарочно, отозвалась другая.

Дирижер, этот великий человек со стальными нервами и железной волей, от неожиданности выронил свою драгоценную линейку. Чтобы не упасть самому ему пришлось вцепиться руками в дирижерский пульт.

— Вы чё, бля, издеваетесь?! – недобро проговорил он, обводя бешеным взглядом подопечных.

Хор, поняв по реакции своего руководителя, что дело запахло керосином, стушевался.

— Повернитесь-ка все лицом к стене, голуби мои. В одну шеренгу становись! Кругом! – рявкнул Дирижер. — Угол сорок пять градусов к горизонту принять!

Какое-то время в зале были слышны лишь свист линейки фон Караяна и жалобные крики хористов. Покончив с экзекуцией, Дирижер снова скомандовал «Кругом!», после чего разразился проникновенной речью. Он метался вдоль рядов хористов, топал ногами и орал:

— Напоминаю, блядь, что сводный хор нашего Московского дворца пионеров, — на слове «московского» он сделал ударение, — уже в эту пятницу выезжает с шефскими концертами в Санкт-Петербург! Пятница – это послезавтра, а у нас еще ни хера не готово! Ни хера моржовича, ебать вас всех анально!

Хористы, держась руками за горящие адским жаром жопы, испуганно кивали головами: да, дескать, ни хера, ни моржовича!

— Санкт-Петербург, как вам должно быть известно, является культурной столицей России, – продолжал тем временем Дирижер. — Люди, населяющие этот город, несмотря на свое довольно стесненное материальное положение, прекрасно разбираются в искусстве вообще и в хоровой музыке в частности. Там любой бомжара с Финляндского вокзала разложит на два голоса, а потом как нехуй делать исполнит дуэт Кармен и этого мудака… как его… ну да, Хосе! И вот это ваше завывание им, будьте уверены, совершенно не понравится. Ну-ка, собрались! Еще раз! Больше жизни! Со второй цифры! И-и-и, раз!

— Мы к вам приедем… — нестройно, но с энтузиазмом начал было хор.

— Мы прие-е-едем, мы отпизди-и-и-м, на оленях утром рано! — вдруг пронзительно и совершенно невпопад  завопил солист Валера.

Вопил он плохо, но от всей деши — зажмурив глаза, напрягая жилы на шее, и даже привстав от переизбытка усердия на цыпочки.

Дирижер сказал «пиздец, стоп!», обхватил голову руками и тяжело опустился на стул. Он очень задумчиво посмотрел на Валеру.

— Чё-та я, значить, не в голосе сегодня, — извиняющимся тоном признался Валера, пытаясь как-то замять возникшую неловкость.

— Мне грустно констатировать, Валера, но ты абсолютно не готов, – вздохнул Дирижер. — Нам нужен другой солист. Давай-ка, Стасик, попробуй ты.

— Лениднольдыч, может мне конинкой шлифануться, а? — робко предложил Валера. — Связочки погреть…

— Чем шлифануться? — рассеянно переспросил Дирижер.

— Ну, значить, коньячку бы мне грамм триста. – пояснил Валера. — Для вдохновения, таксэть. Тогда сразу пойдет, вот увидите! Как, значить, по маслицу!

— Я тебе сейчас задам маслица! — потрясая линейкой, прорычал опомнившийся Дирижер. — Прочь с глаз моих долой, пока не пришиб! Не доводи до греха, пёс!

Валера кое-как, задом, боком, наискосок ввинтился в ряды хористов. «Не, ну а чё он сразу: «пёс!», — бубнил он из-за спин товарищей. — Чё я ему сделал?».

— Стасик, давай! — нетерпеливо потребовал Дирижер. — Где ты там? Давай, родной. Страсно, с напором, точно в ноты, как ты умеешь!

Произошло короткое движение, и на передний план выступил серьезный мальчик в богатой, отороченной мехом обливной кепке.

Дирижер поднялся со стула и громко хлопнул в ладоши. Надо было заходить с другой стороны, и он это прекрасно понимал. Криком да порками тут уже ничего не поправишь.

— Так! Товарищи, прошу вас посерьезнее отнестись к моим словам,  — веско произнес он. — Или мы сейчас споем все, как надо, или мы прямо отсюда отправляемся на два года петь строевые песни в прекрасный таежный край, на Краснознаменную заставу имени пограничного пса Алого. Это понятно?

«Так точно!» — сипло выдохнул хор.

— Вот и прекрасно! Начали!

Напуганные хористы на кураже довольно неплохо прогорланили первый куплет:

 

Мы к вам приедем!

Мы к вам приедем!

Мы вас отпиздим!

Мы вас отпиздим!

 

В месте, где должен был вступать солист все с превеликой надеждой вперили взгляды в Стасика — никому не улыбалось две зимы и две весны топтать сопки Манчьжурии.

Стасик молчал.

Он просто стоял и безмятежно смотрел на Дирижера.

— Что случилось, Стасик? — упавшим голосом спросил руководитель.

— У меня баритональный дискант, — лаконично сформулировал причину своего странного поведения Стасик.

— Что-что у тебя? — не поверил свом ушам Дирижер.

— Баритональный дискант. А это, — Стасик пренебрежительно, двумя пальчиками приподнял повыше листок со словами, — это партия для тенора. Я не буду ее петь.

— Да с чего ты это взял?! Где ты вообще набрался этой дичи про баритональные дисканты?!

— Я ездил позапрошлым летом в консерваторию Ливорно к президент-профессору Спинелли. Он меня прослушал и сказал, что у меня прекрасный баритональный дискант. Он не мог наврать. Я ему в глаза посмотрел.

— Бля-я-я-я… — тихо простонал Дирижер.

Из хора зашептали: «Отжог напалмом Стасег! Всем теперь песта, репцы!».

— Что же это мне, Хиддинга позвать что ли? — в отчаянье воскликнул Дирижер. — Чтобы вам, скотам, наконец, стыдно стало!

—  Ну да, он вам тут напоет! — откуда-то с места правофлангового мстительно отозвался разжалованный из солистов Валера. – Какой ваще в трынду Хиденк! Чё-та, не видал я вашего Хиденка на конгрессе элитных теноров!

На него зашикали: «Заткнись, Валерик!», но он все равно не унимался:

— Вот мы там с Капелло дали стране уголя! Такую акапеллу отжарили — черти плакали! Не, давайте лучше я вам анекдотец расскажу! Знатный анекдотец! Я его Капелло рассказывал – он тоже плакал! Значить, приходит муж домой и спрашивает у жены: «Ты бы за двести баксов соседу дала?». А она ему и отвечает…

Что ответила жена мужу Валера не успел дорассказать. Сами хористы схватили его за ноги, подтащили к окну и, широко размахнувшись, выкинули на улицу.

— Вам еще надо много работать! — раздался быстро удаляющийся крик.

От всего этого куролеса Дирижер почувствовал себя смертельно уставшим. Репетиция длилсь всего ничего, а уже успела выпить из него все соки. Похоже, выезд на гастроли был окончательно и бесповоротно сорван. Идея серии шефских концертов по учреждениям социального вспомоществования Петербурга с треском провалилась. Хуже того, вместе с ней провалилась (как и предсказывали многочисленные скептики) идея Объединенного Московского хора мальчиков… И все из-за этих ленивых ослов, из-за того, что они не в состояние выучить жалкие четыре строчки простого текста! Дирижер с неприязнью осмотрел подвластный ему песенный коллектив. Взгляд его некоторое время блуждал по рядам сконфуженных хористов, пока не остановился вдруг на серьезном мальчике в богатой, отороченной мехом обливной кепке.

— Стасик, ты не мог бы сделать мне одно одолжение? — мрачно произнес Дирижер. — Сними ты, будь добр, этот свой бубель с козырем! И не надевай его больше никогда, я тебя очень прошу.

Стасик вспыхнул:

— Это очень модный фасон! Мне один продавец в Тироле посоветовал. Он сказал, что продавал такой фасон даже Бреду Питту и князю Ренье! Он не мог соврать — я ему в глаза смотрел!

Дирижеру показалось, что он теряет сознание.

В этот самый миг дверь в зал с шумом распахнулась, и на пороге возник человек в сдвинутой на затылок клубной бейсболке. В его крепких белых зубах дымилась гаванская сигара, лакированные штиблеты сверкали как два гигантских майских жука, в петлицу полосатого пиджака была продета крупная желтая хризантема. Этого необычного человека хористы звали Евгеньленорыч. Впрочем, гораздо больше он был известен не под этим именем, а как «господин Импрессарио сводного хора мальчиков Московского дворца пионеров». Ипрессарио держал за шкирку грязного, ободранного и еще более, чем обычно нехохленного Валеру.

— Ну, как дела? И почему это, интересно знать, наш Паваротти шараёбится по улицам во время занятий? — весело начал он, однако, увидев Дирижера, застывшего в скорбной позе, замолчал.

Наподдав отеческого пинка Валере, Импрессарио быстрым шагом пересек зал и, наклонившись к Дирижеру, озабоченно поинтересовался:

— В чем дело?

— Ты это лучше у них спроси! — горько воскликнул Дирижер. — Не выучили они ни хрена! Ехать-то нам в Питер не с чем!

Импрессарио удивленно поворотился к хору:

— Что я слышу? Неужели это правда, бриллиантовые мои?

— Слова трудные, Евгеньленорыч! – многоголосо запричитал хор. — Размер шибко непривычный! Господин Дирижер ежели петушка дашь — сразу линейкой лупцуют! Партитурой в харю тычут! Сидеть уже никак не можно, седалище вспухло!

Импрессарио слушал и понимающе кивал головой. Собственно, понятно было только то, что дело дрянь, и даже гораздо хуже, чем просто дрянь. Просто дрянь — это было бы замечательно! Он быстро подсчитал в уме возможные убытки от отмены тура. Вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок. В банке ВТБ, где он взял кредит под будущий гонорар от выступлений, шутить не любят…

— Ты не против, если я попробую, а? — спросил он у Дирижера.

Дирижер в ответ только пожал плечами, мол, да за ради бога!

Импрессарио проворно скинул пиджак, засучил до локтей рукава белой рубашки и уверенно направился к дирижерскому пульту. На полпути он вдруг остановился, как будто вспомнил о чем-то, бегом вернулся к Дирижеру, легко подрезал у него из рук линейку фон Караяна.

— Это я так, для солидности, не обращайте внимания, — заговорщицки подмигнул он заметно повеселевшим хористам.— Ну-с, начнем. Спойте-ка вы мне, братцы, для начала что-нибудь… Да все равно что. Любую любимую вашу песенку.

После недолгого совещания половина хора с воодушевлением грянула:

 На медведя я, друзья, на медведя я, друзья,

Выйду без испуга!

Если с другом буду я, если с другом буду я,

А медведь без друга!

 Тут и остальные хористы стали подтягивать:

Что мне снег, что мне зной…

Ипрессарио, постучав линейкой по пюпитру, укоризненно улыбнулся:

— Ребята, давайте вот только без этого! Ишь, на медведя они собрались выходить! Мне прекрасно понятен ваш порыв, но… Не время, поверьте. Я, как справедливо заметил в одном из своих интервью наш уважаемый господин Дирижер, никому в этой стране не советовал бы выходить на медведя. Ну… — он неопределенно помахал в воздухе сигарой, — Ну, по крайней мере, ближайшие лет восемь.

Продолжая лучезарно улыбаться, он повернулся к Дирижеру и сообщил ему вполголоса:

— Да, действительно, полная жопа. Сгорим нахуй, как шведы под Полтавой. Пизда нашему шефскому турне!

— Ну так сделай что-нибудь! — раздраженно отозвался Дирижер. — Ты же у нас импрессарио, организатор!

Ипрессарио потер виски, задумчиво пожевал пухлые губы и, немного подумав, обратился к хору:

— Ребята, вы меня конечно, извините, но откуда этот блатной репертуар? Вы же не хулиганы с трибуны «Бе», вы сводный хор Московского дворца пионеров!

Баритоны смущенно переглядывались с басами и, пихаясь локтями, бормотали друг другу: «Ну да… Ну хули мы, правда… Не сможем что ли…». Потом все вместе они принялись отвешивать подзатыльники тенорско-фальцетной мелочевке: «Ну-ка, цыц, мрази! Всем Евгеньленорыча слушать!».

— Эврика, блядь! — вдруг осенило Импрессарио. — Будем петь без солиста!

Множество пар глаз удивленно уставились на него: «как это так, без солиста?».

— К черту солистов! — подтвердил Ипрессарио. —Давайте все вместе, давайте дружно, с гордостью за Москву нашу златоглавую! Мы поедем в Питер и зажжем там за всю хуйню! Сколько еще эти паразиты, до краев насосавшиеся народной крови, будут пить и нашу с вами московскую кровь? До каких пор проклятый админресурс будет решать судьбу «Росгосстрах-чемпионата России по футболу» в газпромовских кулуарах?!

Хористы менялись прямо на глазах. Они разворачивали ссутулившиеся плечи, бычили загривки и сжимали кулаки. «Да, да! Это ты, Евгеньленорыч  верно  меркуешь!» — раздались первые, еще нестройные выкрики.

Импрессарио ловко вскарабкался на дирижерский пульт и продолжал горячо говорить, чеканя слова, отбивая ритм речи зажатой в кулаке бейсболкой:

— Долго ли еще этот голландский ландскнехт, этот наемник без стыда и совести, набивший мошну за счет наших бюджетников и пенсионеров, будет куражиться над российским тренерским корпусом?! Интересно знать, на какие такие шиши он пересадил себе на лысину волосы с пизды Линды Евангелисты?!

«Долой! На кукан питерских! Даёшь Питер!» — ревел хор.

— Забудем о распрях, други! — воззвал Импрессарио простирая вперед руки. — Пусть мясной обнимет армейца как брата, обнимет так, как только москвич может обнять москвича! Вперед, на Питер!!!

В актовом зале дворца пионеров творилось нечто невообразимое. Овации, братания, многократное «ура!» сотрясали его мрачные, много повидавшие своды. Тенор Валера неизвестно каким образом умудрился залезть на люстру и теперь заполошно вопил откуда-то из-под самого потолка: «Уебиегонах! Уебиегонах!».

Полностью удовлетворенный достигнутым эффектом, Импрессарио легко спрыгнул на паркет, заново раскурил потухшую сигару и, обращаясь к Дирижеру, спросил:

— Я таки подтверждаю басы?

Дирижер с искренним уважением смотрел на него:

— Ну, брат, нет слов!

—Да, подумаешь, — скромно отмахнулся Импрессарио. — Значит, выезд как договаривались, в 21-00. Место сбора ты знаешь.

 

——————————————————————————————————————————-

Мглистой апрельской ночью дворовый пес Полкан вышел на федеральную трассу Е-95 в районе деревни Малые Тетюши. Он любил сидеть по ночам около обочины и смотреть на стремительно пролетающие мимо него машины.

Чаще всего это были караваны длинных фур дальнобойщиков, реже – одиночные легковушки, бог весть за какой такой надобностью оказавшиеся на ночной дороге посреди этих неприветливых северных болот. Полкану нравилось провожать их взглядом, нравилось пытаться разглядеть хоть что-нибудь за стеклами салонов и кабин, нравилось принюхиваться к таким непривычным, таким по-настоящему городскими запахам горячей резиной «гуд йеар», высокооктанового бензина, синтетического масла «кастрол», лакированного железа, выделанной кожи, терпких вечерних духов и бухла, которого никогда не будет в тетюшинском сельпо. Полкану нравилось даже чихать от пыли, поднимаемой колесами машин.

Размышляя о причинах этого своего нетипичного для Малых Тетюшей обыкновения, Полкан находил ему  только одно приемлемое объяснение: собственное благородное происхождение. Определенно, была в нем какая-то тайна. Быть может, в детстве его сначала выкрали цыгане-собачники, а потом взяли да и продали за бутылку самогона в эти сраные Тетюши. Ему было приятно думать о себе и истории своей жизни именно так. Так он получался как бы барон в изгнании и жертва роковых обстоятельств…

Внимание Полкана привлекли вереница ярких, быстро увеличивающиеся в размерах точек. Для машин они были, пожалуй, великоваты, а для вертолетов шли   слишком близко к земле. Да и кто может представить себе вертолетный полк, делающий боевой разворот на Малые Тетюши?

Полкан взволнованно привстал на лапы и принялся напряженно всматриваться в странные огни. Может, марсиане? Как звонить агенту Малдеру?!

Огни стремительно приближались, и стало ясно, что никакие это не марсиане.

По шоссе в сторону Санкт-Петербурга один за другим с воем и грохотом неслось с десяток огромных автобусов. Вопреки всем законам шифра, в салонах горел свет, бились по ветру флаги, из открытых окон высовывались веселые пьяные люди. Все до единого, что называется, «на тревожных щщах» они пели какую-то незнакомую, прекрасную песню. Автобусы поравнялись с Полканом лишь на несколько мгновений, и вот тогда он смог услышать слова этой песни:

Мы к вам приедем!

Мы вас отпиздим!

Ра-а-а-з! — и автобусы, как сияющий метеоритный дождь прошили Малые Тетюши насквозь. Обдав деревню клубами сизого дизельного выхлопа, они быстро таяли в смурной и непроглядной чухонской ночи. Через каких-то двадцать секунд уже казалось, что и не было их тут никогда.

Но налетевший порыв ветра все же донес окончание куплета:

Мы в рот ебали,

Ваш сраный Питер!

«А-ху-еть!» — только и подумал Полкан.

 

 

«СУДЬБА БАРАБАНЩИЦЫ»

(Лирическая история)

В детстве Вера была классическим «гадким утенком». Тихая, ничем не приметная девочка с улицы Дорогобужская, что на западной окраине столицы. Не высокая, хотя и не низкая, не отличница и не запущенная троечница, не красавица, но и не уродина, конечно. Джинсы, курточка, косичка – не длинная, но и не короткая, и значок «Modern Talking» на сумке. Самая, одним словом, обыкновенная девочка

Всё изменилось тот день, когда Вера пришла в студию юных барабанщиц при ДК завода легких сплавов. Пришла просто так, за компанию с подружкой. Самое смешное, что подружку не приняли… а Веру – взяли. Неожиданно у неё обнаружилось какое-то необыкновенное, просто потрясающее чувство ритма. И её – приняли.

И Вера – расцвела. Распустилась, как бутон диковинного, нежного цветка. В тот год она выросла сразу на пятнадцать сантиметров, изящно постройнела, и под футболкой приятной округлостью проклюнулась грудь. На нее тут же стали обращать внимание мальчики, да не сопливые и прыщавые одноклассники, а парни на два, три, а то и четыре класса старше. Вере это было приятно, хотя сама она еще ни к кому особо не приглядывалась. Ударное дело полностью захватило всё её девичье существо, и по ночам ей снились дроби, сбивки и вторые, четвертые и восьмые доли. «Пусиков» Томаса и Дитера на сумке сменили суровые лица Кози Пауэлла, Ларса Ульриха и Фила «Скотины» Тэйлора

Еще раз все изменилось в тот день, когда Веру приняли в группу поддержки, которая своим выступлением сопровождала матчи хоккейной команды «Крылья Советов» в одноименном дворце спорта. Вера была на седьмом небе – ведь это был выход на совершенно иной уровень. Её заметили, её оценили! Свет прожекторов, густой баритон диктора Валентинова – и вот, под звуки их марша на лед выкатываются мужественные ледовые рыцари. Всё в Вере ликовало

Неудобство было лишь одно. Под их помостом всегда старались расположиться самые юные болельщики команды гостей. Они практически не смотрели на лед и зачастую даже не знали счета, с которым заканчивалась игра, не говоря уж о составах – зато все три периода налитыми от юношеского спермотоксикоза глазами жадно пялились юным барабанщицам под их коротенькие юбки. Но Вера быстро привыкла. Что поделаешь – издержки производства. Тем более, своих ног она давно уже не стеснялась. Но однажды…

Но вот однажды… однажды Вера во время соло вдруг почувствовала на себе чей-то особенно пристальный взгляд. Скосив глаза, она вдруг поняла: взгляд исходил от совсем маленького, скромного мальчика в армейском шарфе… притулившись совсем сбоку, он неотрывно глядел на Веру печальными глазами влюбленного телёнка. Вера улыбнулась ему, но почти тут же в ворота в гостей влетела решающая шайба, и в суете празднования Вера как-то сразу позабыла о мальчике.

На следующую игру, теперь уже со «Спартаком», мальчик пришел снова. И снова он сел сбоку, и снова неотрывно смотрел на одну лишь Веру. Вера чувствовала этот детский, совсем непорочный взгляд – но вновь улыбаться мальчику ей почему-то не хотелось. Еще чего – подумаешь…

Вера не знала, что суровые «мясники» «спалили» юного армейца и после игры жестоко избили его где-то в недрах Рабочего посёлка…

Но на следующую игру с «Динамо» он пришел вновь. И снова сидел, и смотрел неотрывно на неё лишь одну…

Почти весь сезон продолжался этот молчаливый, странный и прекрасный роман. Вера стояла на подиуме, с каждым разом продвигаясь все ближе и ближе к центру, на позицию солистки – а мальчик сидел в гостевом секторе и, не отрываясь, смотрел на нее. Его запомнили и перестали бить болельщики приезжих московских клубов – хотя и к суровым сетуньским парням он так и не прибился. Для него в хоккее теперь была лишь одна ОНА…

 

Конец у этой истории печальный. По окончании первенства, на традиционной встрече с командой Вера познакомилась с ведущим в ту пору форвардом «Крыльев» — рыжеволосым красавцем Павлом Агарковым. Каковому и скоропалительно отдалась, сразу после банкета – сама не зная зачем… больше они не встречались, а из группы барабанщиц Вера взяла и ушла сама.

Мальчик так и не узнал об этом. Однажды Вера увидела его, печально стоящего возле служебного входа Дворца спорта. Она хотела даже подойти – но осеклась… какие слова она могла бы найти для него?

 

Слава богу, в дальнейшем всё сложилось у Веры хорошо. Она замужем, у нее мальчик и девочка, муж хорошо получает, так что Вера не работает, целыми днями занимается детьми и сидит в «Одноклассниках».

У мальчика тоже. Он все-таки подружился с поклонниками других клубов, возглавил через это Всемосковское Вече Болельщиков и активно пишет на его Гостевой под ником «Болт Конский»

И лишь изредка, когда до них доносятся редкие известия о печальной судьбе хоккейных «Крыльев Советов» — они оба всегда вспоминают об одном и том же…

 

«ТЕАТР»

(Отчет о выезде представителей «Красно-бело-синей армии» в Питер на спектакль с участием Михаила Боярского)

Сразу хочу сказать, что мы с большим уважением относимся к общественно-политической и культурно-просветительской деятельности Михаила Сергеевича за пределами, так сказать, его сектора стадиона «Петровский». В конце концов, он один из немногих деятелей искусства нашей страны, кто с полным правом может заявить что «Вы все – пидарасы, а я — Д’Артаньян!!!»

В свое время, как известно, этот известный актер и популярный рок-певец прилюдно пообещал в случае чемпионства «Зенита» ровно год не снимать не только традиционную шляпу, но и фирменную розу лучшей команды с берегов Невы. Разумеется, в обычных условиях это громкое заявление его абсолютно ни к чему не обязывало, так как от чего-чего, а от первого места его любимый клуб был гарантирован всем ходом своей практически трехсотлетней истории. Но, как говорится – «чудеса в нашей жизни случаются только поганые…» И вот – подогретые в жопу адским пламенем газпромовской горелки соперники покорно расступились ягодицами под неумолимой сине-бело-голубой поступью – и перед одним из самых оголтелых их поклонников в полный рост неумолимо встала чисто мужская проблема «ответа за базар»…

И всё бы ничего… в конце концов, появление престарелого клоуна на цветах на, скажем, Президентском приеме, торжественном вечере в Зимнем дворце или на 15-летии того же «Газпрома» — вполне могло сойти за творческую экстравагантность бывалого лицедея. Но, к сожалению, долгожданной радости старого болельщика не оценили в его родном Мариинском театре, академической сцене которого по определению чужды сиюминутные истерики и фанатизм, в результате чего народный артист Боярский был снят со всех своих ролей, выведен из репертуара и отправлен на вольные антрепризные хлеба. Вот почему наш совместный выезд был в первую очередь продиктован горячим желанием поддержать кумира в этой сложившейся непростой жизненной ситуации.

В Питер решено было послать лучшие театрально-художественные силы с обеих сторон. Встретились и познакомились на разминке в (….). Особенно приятно было узнать мясного (…), которого мне и раньше доводилось видеть на различных премьерных показах столицы. Собственно, я всегда подозревал в нем помимо театрального еще и футбольного суппортера: он один из всей публики, проходя через контроль на входе, инстинктивно вытряхивал мелочь из карманов, вскидывал руки и расставлял нижние конечности для «личного досмотра»; даже на лучших местах партера и ложи бенуара всегда аккуратно расстилал газетку на кресле, а в буфет и туалет, расталкивая надутых «кузьмичей» и их расфуфыренных «кузьминичн», срывался строго каждые сорок пять минут вне зависимости от происходящего на сцене. Так что за спорами о неоднозначных тренерских находках Камы Гинкаса и новой игровой схеме Някрошуса дорога почти до Бологого пролетела совсем незаметно…

Небольшой неприятный сюрприз ожидал нас уже на Московском вокзале, когда выяснилось, что местным мусорам каким-то неведомым образом стало известно о готовящейся акции – и теперь усиленный наряд ОМОНа зорко высматривал на платформе пассажиров с повышенным отпечатком интеллекта на челе. Решение созрело мгновенно: разув пару-тройку неосмотрительно пробегавших мимо гопников и перебрасываясь фразами уровня «Василий, ёпта, бери булку, две шавермы и жди на поребрике», мы небольшими группами выбрались на площадь Восстания. Так что добычей туповатых питерских «космонавтов», насколько можно было видеть, стало лишь несколько интеллигентно-очкастых командировочных, которые, надо полагать, после часа в околотке и легкого опиздюливания, были высланы обратно по месту прописки (пользуясь случаем, приносим им свои искренние извинения).

Далее путь наш лежал на Петроградскую, где в полуподвальном помещении молодежной студии народного театра имени Фомы Петренко и трудоустроился временно уважаемый М.С.Боярский. По-доброму позубоскалив на тему аналогий между «народным» театром и «народной» же командой, мы безажиотажно взяли билеты в самую середину партера и направились, само собою, в буфет, продолжать начатую высокоинтеллектуальную дискуссию. Тут сюрприз был уже приятный, ибо раскупоренная ПРЯМО при нас и пропущенная через сертифицированную по ГОСТу мензурку бутылка коньяка разлилась ровно на девять с половиной 50-граммовых порций… результат прекрасный, так даже в твердом «топ-тене» московских театров этот показатель не дотягивает и до полных восьми. Культурная столица, тут надо отдать должное. И наконец, настал момент, ради которого мы, собственно, в нее и прибыли…

Давали из бессмертного, Шекспир, «Ромео и Джульетта». Ну и поскольку сам Маэстро выступил тут еще и в качестве режиссера – сюжетная линия оказалась, мягко говоря, несколько отличающейся от оригинала. Достаточно было начала, которое неожиданно прозвучало как «Нет на свете печальнее повести, чем то, что у москвичей нету совести». Согласен, немного не в размер, но зато свежо и остроактуально. Дальше – больше. Действие, не зассав, из средневековой Вероны было перенесено в наши дни, причем, насколько можно было судить по небрежно отрисованному «заднику» — куда-то в район Северного Купчина. Джульетта явилась нам крайне интеллигентной местной лохушкой откуда-то с задворков Невского, которую выселили на окраину коварные московские девелоперы, развязавшие помпезный «лужков-строй» в самом историческом сердце Северной Пальмиры и снесшие под это дело ее родную стадвадцатикомнатную коммуналку. Ромео неожиданно предстал развязным московским хлыщом, пытающимся с понтом на базе папиных нефтедолларов коварно развести невинную студентку филфака на легкий, необременительный секс в оральной форме. Хвала Провидению, на пути его встал Джульеттин папа, неожиданно оказавшийся центральным персонажем пьесы, и сыграл которого, разумеется, сам Михаил Сергеевич.

Роль, надо признать, Боярскому удалась на все сто, тем более, что она и не требовала от него какого-то особенного перевоплощения. Не раз и не два повороты сюжета прерывались его славословиями в адрес как игроков команды «Зенит» в частности, так и мудрого руководства команды и города в целом. Паузы в действии заполнялись гневными филиппиками в адрес Москвы и москвичей, при исполнении которых маэстро выдвигался на самую авансцену, трагически заламывал руки и победоносно взирал на публику – однако наша «грядка», предусмотрительно рассевшись на лучших местах, насупленно и настороженно молчала. Почуяв неладное, очередную порцию проклятий в адрес «коней» и «мяса» «папа» Джульетты предусмотрительно изрыгнул уже откуда-то из-за кулис, при этом с надеждой в голосе смотрел куда-то на галерку, где, надо понимать, и располагалась наиболее преданная часть его суппорта…

Финишировала пьеса еще более неожиданно, нежели началась. Джульетта, прозрев, таки сделала свой выбор в пользу скромного студента местного Политеха (и, разумеется, яростного болельщика «Зенита»), а московский Ромео мало того, что был изгнан с позором, так еще по возвращении на историческую Родину загремел в армию, от которой не спасли его даже папины нефтебаксы и липовая справка о заочном обучении в одном из новомодных коммерческих вузов столицы. Финальный монолог на тезисы о том, что «Не всё Москва еще купила!!!» потонул в овациях и громких криках «Давай, Сергеич! Жги за Питер!!! За Питер и за всю хуйню!!!», в которые и мы, надо признать, внесли свою скромную лепту, преодолев клубные разногласия под всепобеждающей силой Настоящего Таланта. Многие плакали…

Расставаться было жаль. И друг с другом, и с Михаилом Сергеевичем Боярским. Но… но мы скоро встретимся вновь. И в ближайших наших планах – совместный выезд на концерт Александра Яковлевича Розенбаума…

 

«СОБРАНИЕ»

(вместо эпилога)

Хмурый вечер на простой рабочей окраине столицы. Возле закрытых дверей старенького, пожухшего ДК топчется значительная группа мужчин разной степени молодости. Большинство из них хорошо одеты, но вид имеют несколько запущенный. Никто не общается друг с другом, многие нервно курят, посматривая на часы, и в целом над ними витает атмосфера тоски и безысходности, как в абортарии после новогодних праздников. Наконец, бодрым шагом появляется еще один человек. Выглядит он ярко и безвкусно, словно телепроповедник или разъездной торговец всяким пищевым фуфлом (кем он, в некотором роде, и является). Это Ведущий. Зажав толстую папку под мышкой, он долго ковыряется ключом в висячем замке, наконец, отпирает и делает рукой приглашающий жест. Топтавшиеся на входе мужчины неуверенно, по одному начинают протискиваться внутрь, некоторые, несмотря на то, что входят в помещение, поднимают воротники и заматывают шеи шарфами. Оглядевшись и сверившись с какой-то мятой бумажкой, Ведущий входит последним и тихо притворяет за собой дверь

 

Пыльный актовый зал, в котором гулко отдаются шаги и прочие звуки. Мужчины сидят на казенных откидных креслах, по возможности максимально дистанцированно друг от друга. Ведущий бодро взбегает на сцену, стремительным взором оценивает ситуацию и приступает к делу

Ведущий: (бодрым голосом человека, свято верящего в то, что всего пара ложек сушеного говна уссурийского тушканчика способна излечить даже самую запущенную форму цирроза, и искренне готового заразить своей уверенностью всех остальных): Друзья мои! Так дело не пойдет! Только вместе! Только сплотившись, мы сможем решить проблему, которая привела нас всех сюда! Давайте-ка, в качестве первого, так сказать, жеста доброй воли, сделаем вот что (активно машет руками, показывая, что именно нужно сделать)

Присутствующие нехотя подымаются и начинают перетаскивать кресла. Несмотря на то, что тащить в одиночку скрепленные по четыре сидушки крайне неудобно, каждый пытается сделать это самостоятельно, а редкие попытки помочь тут же натыкаются на мрачные взгляды исподлобья. Наконец, кресла кое-как расставлены в некое подобие круга, все рассаживаются. Сам ведущий в это время вынимает из папки и укрепляет на сцене наглядную агитацию – большой баннер «Общество анонимных болельщиков», и ряд тезисов поменьше: «Вернуться к нормальной жизни – это реально!», «Всё в наших руках!» и «Нет нерешаемых проблем – есть неприятные решения». После всех перестановок где-то сбоку на отдельном стуле вдруг обнаруживается полная негритянка не особо юных лет в тренировочном костюме, но на нее, признаться, никто не обращает особого внимания

 

Ведущий (еще бодрее): Друзья! Всех нас привела сюда одна проблема! Проблема, что и говорить, непростая. Проблема, решить которую очень трудно. В одиночку и молча – практически невозможно! Так давайте решать ее вместе! Давайте говорить о ней вслух! Ведь только так, плечом к плечу общаясь на человеческом языке, мы сможем справиться с ней! В конце концов, если мы все уже здесь – значит, первый и самый трудный шаг уже сделан!!!

Публика по-прежнему смотрит на Ведущего с изрядной долей скептицизма уровня «Проблема-то есть, а вот выхода что-то нихера не видно…»

Ведущий (не зассав гнёт свою линию): Давайте делиться проблемой, друзья! Только так, раскрыв друг другу сердца и души…

В зале по-прежнему висит гнетущая тишина. Более того, складывается ощущение, что еще пара-тройка таких заходов – и Ведущий огребет ощутимой пизды

Ведущий (не сдаётся, и чувствуется, что ему не привыкать): Поактивнее, товарищи! Давайте начнем! Давайте начнем вот хотя бы…

Публика, вспоминая экзаменационную молодость, вжимается в кресла и прячет лица

Ведущий: Давайте начнем… ну вот, хотя б с Михаила! Попросим, пожалуйста

Все охотно, с выражением лиц «фуууууу, пронесло» просят Михаила

 

На сцену, тяжело кряхтя, пробирается мужчина с видом креативного сотрудника на окладе, на пробивающейся лысине, намечающемся брюшке и трехдневной щетине. Кое-как вскарабкавшись на трибуну, он вздыхает и туповато-вопросительным взглядом вперивается в Ведущего

Ведущий (весело): Здравствуйте, Михаил

Михаил, набычившись, молчит

Ведущий (еще веселее): Михаил, ведь у Вас есть проблема?

Михаил (после тяжелейшей, гнетущей паузы, сдавленно): Да…

Ведущий (сочувствующе): И Вы хотите поговорить о ней?

Михаил (мрачно смотрит Ведущего): Возможно…

Ведущий (снова весело и бодро): Смелее, Михаил! Ведь наше общество анонимных болельщиков именно для этого и создано!

Михаил (снова сдавленно): Да…

Ведущий: Давайте разбираться вместе! Давайте поможем каждый сам себе и все вместе – друг другу!

Михаил (сдавленно): Да

Ведущий (интимно наклонившись к Михаилу): Давайте же поговорим начистоту… ведь Ваша проблема связана с…

Михаил (затравленно озираясь): Да

Ведущий (еще более интимно, почти шепотом): Ведь Ваша проблема связана с употреблением ЦСКА, так?

Михаил (тяжело вздохнув): Да

Ведущий (голосом опытнейшего пиздабола): Давайте попробуем разобраться с самого начала!

Михаил (медленно, словно оправдываясь): Я никогда не думал, что это может случиться со мной

Ведущий: Конечно! Конечно, Миша! Я всё понимаю. Разумеется, каждый случай у нас уникален… и в то же время, всегда есть что-то общее. Ведь до определенного момента Вы никогда не употребляли ЦСКА?

Михаил (горестно): Нет

Ведущий: И в Вашей семье никто не употреблял?

Михаил (печально): Нет

Ведущий: Когда же это случилось впервые?

Михаил (растерянно): Я… я… я не помню… наверное, это произошло случайно… Честное слово, случайно! Я не нарочно… просто попробовать, за компанию, что ли

Ведущий: Смелее, Михаил, смелее! Давайте говорить о проблеме честно! Тем более, что в этом ничего постыдного нет

Михаил (настороженно): Не уверен

Ведущий: Уверяю Вас – абсолютно ничего! Множество людей вполне открыто употребляют ЦСКА и ничуть этого не стыдятся!

Михаил (видно, как ему становится легче говорить): Но ведь это… как бы сказать

Ведущий: А когда Вы поняли, что ЦСКА становится Вашей проблемой?

Михаил (задумавшись): Я… я… я не знаю. Наверное, когда я впервые почувствовал, что и «Спартак» могут употреблять законченные долбоёбы… Я… как бы это сказать…

Ведущий: Вы стали терять старых друзей, так?

Михаил (снова горестно): Да

Ведущий: И у вас стали появляться новые друзья, употребление ЦСКА для которых давно стало нормой?

Михаил (обхватив голову руками): Да… мне вдруг показалось, что среди них тоже есть приличные люди (зал, замерев, внимательно слушает эти излияния. Полная негритянка в тренировочном костюме украдкой смахивает слезу)… даже после большого употребления ЦСКА, я перестал чувствовать отвращение к нему по утрам… Я… я…

Ведущий: Вы стали интересоваться Сборной, даже если в нее входят армейцы?

Михаил (выпаливает после паузы): Да!

Где-то в стороне раздается выкрик «Пиздец, бля!» и стук падающего тела

Ведущий: Это же прекрасно, Михаил!

Михаил: Нет! Нет! Настал момент, когда я хочу сказать сам себе – «Стоп!» Я хочу остановиться! Я… я… я хочу вернуться!!! К той, к прежней жизни…. Я не могу так больше!!! Я ХОЧУ ДОМОЙ!!! (срывается на крик и, кинувшись, рыдает на груди пожилой негритянки, все с сочувствием и пониманием кивают головами).

Ведущий (тщетно пытаясь тоже выжать из себя слезу): Друзья! Вы видите! Только что на ваших глазах Михаил смог сделать огромный шаг к решению своей проблемы! Давайте говорить открыто! Это – чудо! Но у этого чуда есть вполне реальное основание! Мы все… в едином порыве… Наше общество анонимных болельщиков… Прошу следующего

 

После короткой возни на сцену выходит следующий докладчик – примерно михаиловых же лет и внешности бывшего валютного брокера-расстриги

Ведущий (радостно): Добрый день! Как Вас зовут? У Вас тоже есть проблема? Хотите поговорить о ней?

Второй докладчик (откашлявшись): Александр. Да, у меня тоже есть проблема… и я хочу говорить о ней!

Ведущий: Смелее же, Саша!

Александр: Я… я… даже предположить не мог… меня всегда тошнило… я никогда не думал… употреблять «Спартак»… мне всегда казалось, что это удел окончательно опустившихся людей… морально и физически иссякших…

(далее следует столь же проникновенный перфоманс, с той лишь разницей, что вместо ЦСКА идет «Спартак» и наоборот… новые друзья… по утрам… совместно… не хочу…и наоборот, хочу… они такие же, как мы… они тоже любят «Тулламор Дью»… никогда… всегда… назад.. как раньше… ДОМОЙ!!!….)

Ведущий: Вот! Еще один шаг! Саша!!! Ты смог сделать ЭТО!!! Два шага!!! Это наша общая победа! Всех, и тех, кто собрался в этот день в этом зале, и тех, кому только предстоит сделать этот решительный жест!

Тем временем Михаил и Александр вместе рыдают на груди необъятной негритянки, та, плача, по-матерински гладит их по головкам

Ведущий (выскочив из-за стола, делает яростный круг, потрясая воздетыми вверх кулаками): Друзья! Это прекрасно! Мы решили нашу проблему! Мы – вместе!!! Слившись в едином порыве!!! Саша! Миша! Остался последний шаг!!! Смелее! Сделайте его! Вы можете! Можете сделать! ВЫ МОЖЕТЕ СДЕЛАТЬ ЭТО!!! Миша!!!

Михаил (задыхаясь от рыданий): А… А… А…Атсаси у красно-белых!!!

Ведущий: Саша! Давай, Саша! Мы верим в тебя

Александр (опухшими от слез глазами, икая): Кра.. кра… красно-синий – самый сильный!!!

Ведущий (от радости судорожно хватая воздух ртом): Друзья! Они справились! Смотрите! Нет проблемы – есть наше отношение к ней! Смелее! Прямо на ваших глазах!

 

Участники собрания, сначала неуверенно, но затем все решительнее подымаются со своих мест, выбирая себе подходящего партнера. То там, то здесь спонтанно возникают легкие спарринги, постепенно переходящие во всеобщее месиво. Бывшие анонимные болельщики на чрезвычайно просветленных и одухотворенных щщах с воодушевлением мутузят друг друга. Из свалки начинают доноситься громкие выкрики – «Мы Спартак, а вы гавно!», «Сосали, сосёте и будете сосать!», «Цыц, мрази!», «Семь лет без побед!», «Пидарасы!» и «Люби Спартак в себе, а не себя в Спартаке» и так далее. Ведущий, неожиданно посерьезнев, расписывается в невесть откуда взявшейся ведомости, прячет за пазуху увесистый гонорар и, еще раз с удовлетворением оглядев творящее в зале, уходит с чувством тяжелой, хорошо сделанной работы на лице. На дальнем плане умильно рыдает необъятная пожилая негритянка в обтягивающем трико…

Занавес

 

 

Ну вот. Всем спасибо за внимание, и, как до сих пор приветствуют друг друга участники проекта – «ЦСКА-СПАРТАК НАВСЕГДА!»

😉

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Записи Mike Lebedev